На дорогу выехала телега на двух колесах. Несколько прохожих шарахнулось в испуге и остались глазеть на облако пыли, что волочилось следом. Человек, сидевший верхом на телеге, был лошадью и всадником одновременно. Отталкиваясь ногами, он приводил в движение колеca, и телега прыгала на ухабах. Как два обрезанных крыла развевались фалды сюртука, что носили еще во времена Директории. Седеющие волосы, которые следовало бы постричь еще к Успению, пушились на ветру. Щеки всадника были того цвета незрелой ежевики, которым живительный воздух этих мест награждает и пятидесятилетних. Очень даже резво для своего почтенного возраста он перебирал ногами в покрытых известью сапогах и скакал, по мнению прохожих, не хуже доброй кобылы. При этом посадка всадника оставалась безупречной. Вскинутая голова не меньше напудренных париков (много таких париков уже попадало с плеч вместе с их головами), разоблачала аристократа во всаднике. Нос с благородной горбинкой, сухощавое лицо и надменная, кажется, унаследованная полуулыбка, не соответствовали ни тяжести груза, отдающего древнегреческим мифом  (в привязанной сзади корзине грохотали камни), ни задорному средству передвижения, которым он управлял. Это смотрелось комично, однако, всадник ничего не видел вокруг, погруженный в свои размышления.
Телега миновала пастуха, что снявши шляпу хотел что-то спросить, но, оставшись незамеченным хмыкнул, и почесав мясистый нос, уже хорошо покрасневший к вечеру, стал с задумчивостью разглядывать заднее колесо телеги. На дорогу выбежал черный пес. Телега остановилась. Колокол пробил четыре раза. Крестьянин сплюнул три. Пёс залаял. Пастух перекрестился. Наездник не шелохнулся. У крестьянина сдали нервы, опрокинув бутыль, он вылил все в себя одним махом и рухнул на теплую от солнца землю.
Эксцентричный наездник, что в тот момент продолжил свой путь, как раз и владел всеми этими землями. Не удивительно, что он потряс воображение пастуха, этот человек вообще был странной личностью (сейчас его назвали бы гиком). Все началось с того, что он вместе с братом заставил лодку плыть против течения Шоны. Как такое возможно? — ведовством, не иначе! А ведь многие помнили его почтенных родителей, да упокоит господь их души, и времена, когда эта семья была самой главной в округе, поди сосчитай, сколько акров земли принадлежало бывшему советнику короля. Дети их пошли по скользкой дорожке. Ходили слухи, что помещик из Ле Гра вместе с братом промотал все родительское наследство на ту чертову лодку. Решив, что он сбился с доброго христианского пути, соседи назвали его колдуном. Суровый, аскетичный двухэтажный дом, чей высокий каменный забор выходил на лионскую дорогу, местные жители предпочитали обходить стороной, а кое-кто даже своими глазами видел, что в том доме водятся жабы.
Благородные сердца жителей Шалон-сюр-сон и окрестностей в те времена были преданы Наполеону. Сбежавшего с острова Эльба императора горожане принимали даже с большими почестями, чем год назад, когда Наполеон мимо них отправлялся в ссылку. (Спустя 100 дней некоторым пришлось расплатиться жизнью за это гостеприимство.) А владелец Ле Гра, словно в насмешку над общими идеалами, был открытым роялистом. Вот его стихотворение в честь восшествия на престол Людовика XVIII: 
Ô France tu vois luire L'aurore du bonheur 
Qu'un noble feu t'inspire, 
Laisse parler ton cœur… 
Qu'interprète fidelle Ta [voix] chante mille fois 
Vive le beau modèle des plus excellents rois.
Joseph Nicéphore Niépce.
Действия книги начинаются спустя три года после Ватерлоо, охранники на острове св. Елена не спускают глаз с Наполеона, страной правит младший брат казненного короля, маршал Ней получил свои 11 пуль (двенадцатый солдат не стрелял), и волна репрессий стала убывать. Франция возвращается к спокойной жизни. У эпохи Реставрации была другая диктатура, ее имя — Прогресс. Le XIXe siècle a découvert un espace d’imagination dont l'âge précédent n’avait sans doute pas soupçonné la puissance, Michel Foucault (XIX век открыл пространство воображения, о силе которого не подозревало предыдущее столетие. Мишель Фуко). Страна сделалась одержимой изобретательством. Механизмы уже толкали парусники, совсем скоро поедет без лошадей и повозка — головокружительная для людей того времени скорость диктовала и Другой взгляд. Глаз требовал новых возможностей. Николаю Гоголю, моему любимому писателю из XIX века «вдруг стало видимо далеко во все концы света», жаль он не успел забраться на Эйфелеву башню по причине смерти, однако успел сфотографироваться. 
Я буду отталкиваться от писем Жозефа Нисефора Ньепса, пытаясь проследить его путь к открытию фотографии. Мои преувеличенные, без всяких сомнений, амбиции внушили надежду, что я сумею понять ход мыслей изобретателя, потому что сама являюсь фотографом. Однажды, переписку Ньепса чуть было не опубликовали в Советском Союзе. Дополнение «чуть было» присутствует потому, что в 1959 году тираж книги изъяли из типографии под предлогом борьбы с низкопоклонством перед буржуазными, западными ценностями, в чем обвинили ее составителя, члена-корреспондента РАН  Т. П. Кравца. Оригиналы этих документов находятся в архиве Академии Наук С.- Петербурга. По исторической иронии и в наши дни вполне допустимо, что интерес к подобным бумагам обеспечит статус «иноагента» в России. Приехав в Париж в печальном 2022 году, я приступила к изучению писем, опубликованных на сайте музея Ньепса в Chalon-sur-Saône, и наткнувшись на упоминание каких-то «русских грамот», узнала, что большая часть переписки изобретателя … находится в России. К счастью, кусать локти долго не пришлось, так как благодаря историку фотографии Михаилу Сидлину, эти документы в виде пдф книги Т. П. Кравца вскоре оказались в моем компьютере.
Как они могли появиться в России? — Академик академии Наук Российской Империи Иосиф Гамель внимательно следил за техническими достижениями во всем мире (может быть у него была такая работа, не знаю). В 1839 году, после прочтения физиком Франсуа Араго Dominique François Arago доклада об изобретении дагерротипии, то есть фотографии, Гамель взял командировку в Париж. Там он познакомился с Исидором Ньепсом, изучил процесс, разработанный его отцом, сделал несколько… нельзя сказать фотографий, такого слова еще не было, и отправил это в Россию. Тогда же, быстро поняв, кому принадлежит первенство в изобретении фотографии, Гамель купил у младшего Ньепса часть архива покойного отца, который теперь и хранится в Санкт Петербурге.
В полном объеме сведения о жизни изобретателя фотографии и его переписка собраны музеем Ньепса в Chalon-sur-Saône. Интерпретируя эти письма, я воссоздавала жизнь и характер своего героя, стараясь держаться исторической правды так, что все персонажи книги, вплоть до собак Ньепса, имеют своих реальных прототипов. Исключение составляют местные жители, в том числе и Аннет, и еще несколько эпизодических образов. 
Я подумывала об этой книге давно. Будучи преподавателем фотографии я рассказывала об ее изобретении студентам, и чем больше говорила и читала об этом, тем больше увлекалась этой историей, но в какой степени она интересна, тогда я даже не представляла. Писать книгу я начала еще в моей деревне, гуляя по берегу Волги и размышляла над сюжетом. Продолжила работать над ней в Париже, потом на берегу океана и, наконец, в Дижоне, куда меня забросила судьба при посредничестве Atelier d’artistes en exil, фонда Pause, AA-E и Дижонской школы искусств. Этот город находится рядом с местом, где родился и жил герой моей книги, так уж звезды сошлись. Глядя с балкона на эти звезды, на великолепное бургундское небо в разное время суток, я представляла, что мой герой видел такие же звезды или такие же курчавые облака, темные тучи, радуги, закаты, восходы и поражалась мысли, что фотография началась именно здесь под этим небом. 
Прислонив к стволу платана свой dendy horse, Нисефор сел на скамейку в тени и, сняв шляпу, посмотрел вверх. Пес Тенор улегся рядом. Подул ветерок. В шевелящихся листьях дерева замелькало солнце. Он опустил веки, и в глазах запрыгали яркие пятна. «Лучи света при некотором преломлении дают изображение на любой поверхности, будь это вода или сетчатка глаза» — он вспомнил ту самую Книгу. 
В далекой юности, разыскивая как-то в библиотеке оратории нужную для занятий литературу, он прошел всю полку по алфавиту и в самом ее конце, куда свет окна почти не проникал, его внимание привлекла невзрачная книжечка, втиснутая между толстых томов. Руки сами потянулись к ней. Полный смутных предчувствий он перевернул страницу и украдкой, чтоб не заметил брат надзирающий, стал читать. Непонятно, каким чудом среди томов священного писания с многочисленными комментариями мелкими буковками, с хронологией всех вселенских соборов, что их заставляли зубрить, герменевтики святоотеческих текстов, псалмов и гимнов, в библиотеке оратории оказалась «La Gypnantie», Charles-François Tiphaigne de la Roche, изданная в 1760 году.
Кто и зачем спрятал туда книгу по алхимии? Не в пламени ли костра он закончил свой земной путь? Эти загадки будили воображение. Потом он регулярно доставал свою Книгу до тех пор, пока она не исчезла с полки, так же загадочно, как появилась. Особенно впечатляло место, когда, попав на таинственный остров, автор заходит во дворец и элементарные гении, там работающие, рассказывают про состав, при помощи которого картина может быть запечатлена в мгновение ока. 
«…лучи света, отражаясь от различных тел, создают картину и рисуют тела на всех полированных поверхностях, на сетчатке глаза, например, на воде, на стекле. Элементарные духи научились фиксировать эти преходящие образы: они составили тончайшую материю, очень вязкую, способную затвердевать и высыхать, с помощью которой в мгновение ока создается картина. Они покрывают этим материалом кусок холста и держат его перед предметами, которые собираются нарисовать. Первый эффект — эффект зеркала; на нем видны все тела, далекие и близкие, образ которых может передать свет. Но то, чего не может сделать стекло, холст посредством вязкой материи удерживает образы. Зеркало точно показывает предметы, но не удерживает их; наши полотна показывают их с одинаковой точностью и сохраняют все. Такое впечатление от образов производится в первое же мгновение их поступления на холст, который тотчас же уносится в какое-нибудь темное место; через час тонкая материя высыхает, и вы получаете картину тем более ценную, что ее невозможно подделать искусством и не испортить временем. Мы берем для своих картин из самого чистого источника, именно из лучей света, те краски, которые ваши художники получают из различных материалов и которые неизбежно изменяются. Точность рисунка, выражение, тончайшие оттенки красок, - все это мы поручаем природе, которая всегда безошибочно рисует на нашем полотне картины, поражающие зрение, осязание и все чувства вместе«. 
1 (стр 131−134 Giphantie)
«Rétine» — так Нисефор Ньепс назвал свои первые опыты. Пропитав бумагу роговым серебром (argent cornéen AgCl), он прикреплял ее к обратной стороне камеры обскуры — напротив отверстия, снабженного линзой, и направив на выбранный вид, оставлял на несколько часов. О чудо, слой серебра сохранял это изображение, которое зависело от яркости солнца, солнцестояния, качества чечевицы, температуры, влажности, электрической жидкости, притока теплорода и знаков Зодиака («peut être sauterons-nous de joie sous le signe de capricorne» (Nicéphore à Claude le 14. gbre 1819)).
На этих, сворачивающихся в трубочку, маленьких невзрачных листах оставалось отражение Природы. Юношеская мечта сбылась — он научился рисовать солнечными лучами … вот только картинка выглядела vice versa. Мало того, что камера обскура переворачивала изображение вверх ногами и рисовала все зеркально отраженным, но на его картинках черное становилось белым, а белое черным. Неужели камера обскура так видит искаженный грехом образ нашего мира? И может ли световая жидкость в разложенном и не разложенном своем состоянии соединяться с веществом, изгоняя прежние его свойства и делая нерастворимым в воде? Есть ли в эманациях светящегося флюида агент, способный запечатлевать рисунки, передаваемые оптическими процессами, на долгое время?  
Он думал об этом еще в те годы, когда, да простит его Бог, служил в революционных войсках. Перед Великим восстанием духовная карьера молодого аристократа дала трещину — он провалил экзамен. По доброте своей отец настоятель оставил Ньепса воспитателем в оратории. Но когда ему донесли, что брат Жозеф развращает юные сердца, показывая спектакли теневых марионеток, вот тогда Ньепсу и не осталось ничего кроме, как умереть за Революцию. День, когда он покинул дом, пришелся на 19 Прериаля 2 года Великой и неделимой Французской республики. По воле Провидения, он оказался на землях Сардинии вместе со старшим братом Клодом. В то время там начинала восходить звезда Наполеона. На волне перемен Жозеф решил обновить и свое имя — он назвал себя в честь контантинопольского патриарха Нисефора, что отстаивал иконопочитание. Ньепс с детства любил иконы, и в значении имени  - «несущий победу», ему виделись не военные достижения, а победа образов. 
Да, на войне, в мгновения близости смерти постигается истина! Тогда ангелы приоткрыли и Клоду завесу Великой тайны, брат рожден для того, чтобы дать людям то, чего не могли постигнуть гениальные умы Леонардо и Галилея — возможность вечного движения. Конечно, при условии, что в ближайшие дни над его телом не пропоет капеллан. И Нисефор поклялся себе во всем поддерживать брата! 
После сардинской кампании, когда в Ницце разразилась эпидемия, небо послало ему Аньес. Нисефор снимал комнату в их доме, заболел и лишь благодаря этому бесстрашному, усердному ангелу, выжил. Они поженились, родился Исидор. Клод вскоре присоединился к молодой семье. Аньес стало тревожить, что братья много времени проводят вместе, и появилась первая трещина в их с деверем отношениях. В ту пору братья оказались на рудниках серебряного муриата (muriate d’argent). Увидев темные горы, вываленные на поверхность земли, они поразились способности серебра чернеть на свету. А если поместить его в камеру обскуру? От этих новых возможностей у обоих захватывало дух. Ожнако, решив, что два изобретателя в семье это слишком для таких тяжелых времен, он
подал в отставку и вернувшись Saint-Loup-de-Varenne, занял ответственный пост в муниципалитете. Супруги принялись за хозяйство: расширяли виноградники (ах, какое вино было в милом их сердцу Жамбле!), строили, разводили скот, выращивали свеклу и делали сахар, сажали овес, кукрузу, пшеницу. Но, даже в те годы, когда пшеница стоила целых 43 франка за туренскую меру, они еле-еле справлялись с налогами. Пребывание ограниченного контингента союзных войск во Франции дорого обходилось землевладельцам. Впрочем, что это за беды, по сравнению с расправами, когда толпа разрывала подозреваемых в пособничестве узурпатору на куски. Старики долго еще рассказывали внукам, что смотрели на них, раскрыв рты и забыв проглотить сопли, о виселицах, что стояли возле церкви, вот под тем старым дубом (кленом, платаном), когда ваш папка под стол пешком ходил. 
Может на радость семье и на горе потомкам, Нисефор Ньепс так и остался бы прилежным супругом, гос. служащим, налогоплательщиком и спонсором брата, только однажды, благодаря тому же Клоду, его ушей  коснулось волшебное слово: «пиреолофор». Это название они вместе составили из греческих слов: пир — огонь, эоло — ветер и фор — несу. Еще pyréolophore звучало так прекрасно из-за гармонии труб, валов, цилиндров и всего вплоть до мельчайшей детали, что, находясь во взаимодействии, создает силу движения. Братья начали работать над «пиреолофором», первый двигатель внутреннего сгорания, и Несифорова страсть к изобретательству вырвалась пулей, рикошетом вселяя чувство вины перед Клодом. Да их лодка поплыла против течения, но в коммерческом плане проект оказался провальным — братья растратили на него семейное состояние.
Через несколько лет Клод, оскорбленный отказом правительства продлить патент на пиреолофор, решил продолжить работу в Англии. Регулярно он получал 6 000 франков, которые ему отправлял Нисефор. Получение займов, переговоры с банкирами, необходимость постоянно выкручиваться, чтобы отсрочить долг, который только по аккредитивам дошел к тому времени до 30 000 франков — все эти проблемы взял на себя добросовестный  младший брат.   
Ах, что за превосходная вещица литография! Изобретенная недавно, она покорила парижские салоны и уже воцарилась в провинции. Стремившийся к прекрасному, Нисефор пребывал в восторге от грациозных ее штрихов, изящества рисунка, не менее восхищала и элегантность технического процесса, позволяющего получать множество копий. Мастерскую для литографии он оборудовал поближе к звездам, на чердаке. Оставив  службу, отгородившись от жестокого, грубого мира, он погружался в работу, воспаряя в небеса, испытывал райское наслаждение… но, как всегда в его жизни, стоит полюбить что-либо всем сердцем, это тут же отнимется. Их сына забрали в армию. Сам он не умел рисовать и достиг некоторых успехов, гравируя рисунки Исидора. Тут-то и вспомнились юношеские мечты о том, чтобы свет не исчезал с заходом солнца. Рисовальщик будет не нужен — все нарисует Природа!  
«Лаборатория для улавливания света», так он про себя называл это не очень чистое, полутемное помещение, где стал проводить все больше и больше времени, забывая про виноградники и посевы. То, что за окнами полдень, говорило солнце, попавшее в щели закрытых окон и прокалывающее тонкими лучами темноту, где вилась пыль. Он знал, что этот свет, вызывающий трепет, способен проникнуть так же и во мрак человеческих душ. Это чувство было знакомо со времен, когда в оратории он участвовал в мессе. В экстазе, распластавшись на полу мастерской, обливаясь слезами, он молил о своем просвещении и прощении. Впрочем, бОльшая часть тех дней, которые удавалось проводить в лаборатории, состояли из черной работы. В крестьянском фартуке, блузе и обрезанном ночном колпаке Нисефор, бесконечно экспериментировал с пропорциями рогового серебра argent cornéen, корпел над камнями и медью, работал с маслом Диппеля (l'huile de Dippel), прекрасный зеленый давала гваяковая смола (Gaiacum), но не долго держалась, — все действия он прилежно записывал, не забывая самого главного — прятать. Прятать! Уроки конспирации, преподнесенные старшим братом, были усвоены хорошо. Все могут украсть — твердил он себе и домашним, делаясь в эти минуты брюзгливым и желчным. 
Услышав недавно, что на лионской дороге валяется известняк для ремонта, Нисефор поехал взглянуть на камни, оседлав свой деревянный байк. Он подобрал там несколько хороших экземпляров в надежде, что эти камни подойдут для литографии. Г-н Ньепс посмотрел на свои черные руки. Роговое серебро, попавшее на кожу, сложно отмыть. Когда в прошлый раз по рассеянности он снял перчатки в кабинете своего кредитора, на эти грязные руки, прищурившись, подозрительно посмотрел сквозь лорнет господин Кост (M Coste), только что запихнувший в кресло свой круп, и прежде чем обмакнуть перо в чернильницу с бюстом несчастного Людовика ХVI, побарабанил своими жирными в перстнях пальцами по столу, заваленному папками, склонил голову, добавляя к трем обычным четвертый подбородок, и подписал очередной договор об отсрочке долга в 6000 франков. Не забыть оттереть руки, прежде чем снова ехать к нему! Решительно надев шляпу задом наперед, он поднялся.
Окна дома были распахнуты. Шторка раздулась, открывая гостиную со шпалерами в красно-серебряных розах, литографии на стене, портрет хозяина дома в золоченой раме, печь из светло-желтых фаянсовых изразцов, столик у окна, покрытый вышитой скатертью, а также саму вышивальщицу. Мадам Ньепс заканчивала покрывало для благотворительной ярмарки. Мать-настоятельница Jeanne-Antide Thouret, основавшая сестричество в Безансоне (Soeurs de la Charité), покинула Францию, и благочестивая Аньес, старалась во славу Божию, помогать покинутым сестрам, хотя глаза становились плохими. Пяльцы мадам Ньепс держала на расстоянии, щурясь. Как все стареющие женщины наедине с зеркалом Аньес дотошно вглядывалась в свои изменения, выдергивая то усики над верхней губой, то волоски на родинке, однако, грех жаловаться, выглядела она еще неплохо. Красота с возрастом приобрела даже более благородные формы, только вот зрение … Вышивать м-м Ньепс могла теперь только с ярким светом. На букве S шов утратил свою безупречность, так она увидела в окно супруга. Он скакал на своей целорипеде (celeripede), и это зрелище ее всегда умиляло. Весной Нисефор пытался обучить ее управлять своим эксцентричным ландо, сконструировал даже особое сидение, которое могло опускаться в зависимости от роста наездника. Аньес игриво улыбнулась, вспомнив как они упали в кусты — это так походило на проделки молодости.  Но, стоило м-м Ньепс разглядеть камни в корзине, сердце уколола иголка ревности. Мадемуазель Литография стала ее серьезной соперницей! Ах, ведь только утром супруг она умоляла отложить эксперименты хотя бы на время уборки урожая, убеждала, что нельзя упускать ни минуты, надо поправить дела, расплатиться с долгами. «Опасно, мой друг, быть столь безучастным к игре, что идет между твоим счастьем и несчастьем», — закончила мадам Ньепс свой заготовленный монолог. Во всем виноват был Клод, вбивший в голову мужа иллюзии. Он всю жизнь гоняется за химерами, и других сбивает с пути. Аньес все так же недолюбливала деверя. Ей  становилось не по себе рядом с этим хвастливым и самодовольным человеком. Мало ему тех денег, которые муж посылает, так недавно выяснилось, что для постройки нового механизма, Клод собирается забрать в банке последние 4 тысячи франков, что лежали там для уплаты кредита. И муж во всем слушается его! Старший брат имел какую-то непонятную, сверхъестественную власть над Нисефором. Сердце чувствовало, что бороться с этими чарами ей не по силам. Теперь ей стало чудиться совсем невозможное: а что, если Клод не верит в Бога?!
Ton oeil, comme Satan, a mesure l'abime,
Et ton ame, y plongeant loin du jour et de Dieu
(Lamartine, L'homme)
Черный котенок царапнул опустившуюся руку. Аньес встрепенулась, но, прежде чем был завязан последний узелок, по батисту расплылась прозрачная капля.
По характерному повороту головы в белом чепце, склоненной над работой, Нисефор догадался что супруга не в духе, и свернул в калитку для слуг. Солнце освещало колодец с необыкновенно чистой водой, которую он использовал для опытов, и жасминовый куст, на чьи пышные соцветия он направлял камеру обскуру в начале лета, и он улыбнулся, подумав, что эти изображения все еще держатся! Поднявшись по лестнице, изобретатель по привычке, повторил шепотом надпись у входа на чердак: audaces fortuna juvat. В мастерской, заставленной склянками разных размеров с кислотами, лаками, порошками, что располагались на полках в непостижимом, известном лишь хозяину порядке; заваленную записями, чертежами, рецептами, царил спертый запах химикатов. Он закрывал окна, так как световая жидкость fluide lumineux, о которой мало известно науке, проникнув в растворы, может испортить их. На столе лежала толстая тетрадь в потрепанном кожаном переплете, когда-то бежевом, а теперь уже неопределенного цвета, замасленная, исписанная уже наполовину, купленная в Париже вместе со словарем Французской академии за 7 луидоров со скидкой. Договорившись с братом не касаться в письмах деталей работы, опасаясь перлюстрации, он писал в этой тетради, мысленно беседуя с Клодом. Возможно, когда-нибудь его брат, ставший мировой знаменитостью, найдет время прочесть эти скромные заметки и подскажет что-нибудь. Он перелистнул страницы: «Контуры предметов и их тени передаются с большой ясностью на листе № 14, поле изображения 5 дюймов, хлористое серебро. Света и тени по-прежнему имеют обратный порядок».
Изобретатель научился копировать не только литографические оттиски, но и реальный мир.  «Однако, — как он писал брату в предыдущем письме, — мое изобретение является скорее блестящим, чем полезным». Найдены вещества, которые под влиянием света сохраняют в себе полученное впечатление; стало ясно, что работать с ними можно во время близкое к солнцестоянию, когда главный агент  l’agent principal  (так в переписке они называли солнце) имеет силу; с помощью азотной кислоты он даже добился того, чтобы вид, нарисованный на впечатлительной к свету бумаге или камне, не пропадал.
Ньепс достал из шкафа завернутый в черный бархат предмет и поместил это на стол. Под тканью, которую он развернул, оказалась шкатулка из потемневшего дерева, инкрустированная камнем. Вставив в глаз монокль, Нисефор поковырялся маленьким ключом в замке, и крышка ларца открылась. Он достал несколько бумажек, норовивших свернуться в трубочку, и нашел свой лучший результат. Приоткрыв окно, он расправил листок и стал внимательно разглядывать неясные темные контуры по белому полю, не походившие на гравюру, да и вообще совершенно ни на что не походившие — не было штрихов, одна растушевка. Эти картины деревенской жизни мог различить только он сам — сливались линии забора и колодца, темные в реальности, они были белыми, а великолепный куст жасмина оставался одним черным пятном. За два с половиной месяца не появилось дефектов, возникавших на предыдущих образцах, однако порядок светов и теней по-прежнему оставался обратным. Природа упрямо рисовала черные цветы. У этой рисовальщицы весьма оригинальный вкус и неумелые руки, она впервые взялась за карандаш. Горько вздохнул Нисефор. Никто такое не купит. С какой неохотой, однако, Природа открывает завесы, и с каким благоговением нужно взирать на ее тайны… — священный трепет был прерван грохотом башмаков кухарки, поднимающейся по лестнице. Его ждали к ужину. Завернув в бархат свое сокровище, г-н Ньепс закрыл дверцу шкафа на ключ.  
«Que faisiez-vous au temps chaud ?
Dit-elle à cette emprunteuse.
 — Nuit et jour à tout venant
Je chantais, ne vous déplaise.
 — Vous chantiez? j’en suis fort aise.
Eh bien! dansez maintenant. «
Супруга с ходу попотчевала басней Лефонтена. Супруг же, рассеянно намазав сыр горчицей, положил сверху кусочек телятины, посолил и потянулся к варенью. Жена отодвинула банку.
— Позволь узнать, куда ты сегодня ездил, дорогой мой … кузнечик?
Аньес старалась произнести эти слова ласково, как подобает послушной и любящей супруге, однако зажатый в руке нож сам постукивал по голове пастушки, изображенной на блюде, и фарфор жалобно зазвенел. 
— Да так прогулялся.
Старательно прожевав зеленый салат, Аньес спросила:
 - А может ты был в Жамбле? Сын Нолле рассказывал, что не мог налюбоваться на наши виноградники. Ягоды — крупные, чистые, ни червей, ни гнилья, а издалека долины синие. Неслыханный урожай! На следующей неделе пора заливать вино в большой чан. Давай, милый, отправим туда Жана?
Слова зависли в тишине. Убрав нож с головы пастушки, Аньес глотнула липовой воды. 
— Пусть только сначала отремонтирует ставни, — попросила она. 
— Да-да, великолепно, мой друг, несмотря на засуху. 
— Ты меня слышишь?
— Что? — Очнулся супруг.
— Я же много раз говорила, что в моей комнате темно, — выпрямилась мадам Ньепс, и стала расправлять свое светлое платье в миленький синий цветочек, избавляясь от несуществующих крошек.
— Да?! — он посмотрел на нее с таким изумлением, будто она возвестила о скором прибытии королевской династии. 
— Кажется, ты вообще не заметил, что в моем окне не открываются ставни, — в голосе жены зазвенела обида.
— Тебе не нравится темная комната? -  не в состоянии в это поверить, замотал головой супруг.
— Нам нужен свет, Нисефор Ньепс! 
— Конечно, — он глянул на жену так, что та чуть не подавилась. — Камера люцида, аллилуйя!!! — будто умалишенный, воскликнул он, воздев кверху вилку с ножом.
Промокнув губы салфеткой, Нисефор энергично встал, поцеловал жену, продолжающую испуганно смотреть на него, и направился к двери, где столкнулся с кухаркой Ниной, державшей в руках супницу, супа в которой в тот момент стало меньше.
  Разговор напомнил про новое английское изобретение, о котором он недавно читал. Устройство представляет собой снабженный диафрагмой и закрепленный на держателе объектив, который, будучи установленным в надлежащее положение, проецирует на бумаге изображение предметов с большой резкостью, и самое главное — не требует темноты. В противоположность камере обскуре (camera obscura — темная комната), прибор называется камера люцида (camera lucida — светлая комната). Они работают по одинаковому принципу, но в том-то и вся суть… — пораженный, он стал напевать, пританцовывая. Кажется, появилось решение и если все получится, то скоро можно затянуть «мамашу Годишон» (La mére Godichon), так они с Клодом конспиративно называли успех. Аньес, без сомнений, проинформированная ангелами, заговорила про темную комнату — это значит камеру обскуру надо заменить камерой люцидой! Не химия исправит неправильную передачу светов и теней, а ее Величество Физика. Чувствуя приближение к свету, он открыл окно. Закат окрасил небо, словно мощный красный фонарь, упрощенными моделями которого будут пользоваться фотографы, зажгли наверху. Fiat lux et facta est lux (да будет свет) — произнес Ньепс. 
Пребывая в возбужденном состоянии, ему не терпелось поделиться догадкой. Дрожащими руками он зажег свечу, пламя заколыхалось, разливая по мастерской тепловую жидкость, и в светоносном эфире явился брат. Клод сидел по ту сторону стола, откинувшись на спинку кресла, сложив руки на затылке и чуть покачивался. Когда они здесь разговаривали в последний раз, Клод, сидя точно также, мечтал о конце эпохи лошадиной тяги. Их пиреолофор будет толкать телегу, да что там, несколько телег, привязанных одна к другой последовательно! Клод умеет широко мыслить! Брат теперь изменился, под глазами были мешки, впалые щеки выбриты неряшливо, на старой блузе с закатанными рукавами виднелись пятна растворов, нечесанные волосы выбивались из-под колпака, переделанного из ночного, съехавшего на самый затылок, как у Бетховена. На лбу блестели капли пота. Нисефор поразился беспокойным, горящим глазам Клода, в которых бушевал огонь свечи. За спиной брата трепыхались тени. Руки тряслись. Губы шевелились. Нисефор прислушивался. Клод, как всегда, говорил неразборчиво. Нисефор взял в руки перо:
«Mon cher ami, J'ai lu la description d'un instrument inventé depuis quelques années en Angleterre, et qui sous ce rapport, pourrait bien remplir mon objet: c'est la chambre lucide de Wollaston, perfectionnée par M. Bate. Cet instrument fort ingénieux est grande simplicité et si peu volumineux qu'on peut le mettre en poche. On peut par ce procédé dessiner en plein jour…
Quand cette machine n'aurait d'aure avantage sur celle de cette espèce, que de représenter les objets avec une grande clarté, ce serait déjà beaucoup pour moi; mais si par ce procédé l'image se trouvait plus fortement éclairé que le fond, alors la transportation si importante des ombres et des jours aurait nécessairement lieu; et//c'est la plus grande difficulté que j'ai encore à surmonter. Je suis porté à croire que c'est ainsi, d'après la dénomination même de l'instrument que semble être l'inverse de la chambre obscure."
(Extrait d’une lettre de Nicéphore Niepce à Claude datée du 27.09.1818)
Да, Ньепс столкнулся с невиданным явлением — изображение имело, как он выражался «неправильную передачу светов и теней». Он впервые увидел то, что стало для нас обычной вещью под названием «негатив». И его картинки сохранялись (возможно, он придумал какой-то фиксаж). В письме от 27.09.1818, Несифор пишет Клоду: «Я уже достиг такой прочности красящего вещества, что окрашенный им предмет чувствительно не изменяется в течении почти 3 месяцев.» Je suis déjà parvenu à obtenir quant à la matière colorante, un degré de fixité tel qu’un objet peint depuis près de 3 mois me s’est pas altéré sensiblement. 
Негативное изображение показалось тогда изобретателю непреодолимой преградой, и он свернул в сторону асфальтового процесса. Двадцать лет спустя подобное препятствие не смутило английского ученого Генри Фокс Тальбота возможно потому, что он уже знал о негативных)) опытах Ньепса. Применяя азотнокислое серебро, Тальбот делал в камере обскура негатив на пропитанной воском, следовательно, прозрачной бумаге, потом контактным способом печатал с него позитивы, это давало возможность тиражировать изображения. Как будто в своих первых опытах Ньепс ткнул пальцем в небо. Ретина была ближе всего к тому, что теперь называется la photographie argentique, ведь именно соли серебра создают изображение на современных фотобумагах. Но ни Ньепс, ни тем более, едва умеющий писать Дагер, не были учеными и не имели специального образования.  Сегодня мы бы назвали их DIY изобретателями. Да будь они учеными, то возможно, даже не взялись бы за такую сложную задачу. 
В 1818 году в поисках способа перевести картинку в нормальное, позитивное состояние, Нисефор Ньепс клюнул на литературный крючок. Академик Кравец пишет: «Ньепс допускает бесподобный по филологической наивности пассаж: он надеется, что камера люсида, согласно точному смыслу ее названия, будет действовать противоположно камере обскуре, и покажет светлым то, что последняя дает в темном виде и наоборот!" 
Конечно,  камера люцида не изменила законов природы, в ноябрьском письме Нисефор напишет Клоду — и этот способ не оправдал ожиданий. Эх, и камни с Лионской дороги тоже окажутся непригодными для литографии.